Цитаты из фильма Семь (1995)

А женщины? Женщина такая гадкая внутри, что не смогла бы жить, если бы только не ее красота снаружи.

Сегодня в метро ко мне подошел человек и заговорил со мной. Просто одинокому человеку захотелось поболтать о погоде и так далее. Я пытался быть вежливым и учтивым, но скоро у меня стала болеть голова от его пошлостей. Почти неожиданно для меня самого, меня стошнило прямо на него. Он был недоволен. А я все смеялся, смеялся...

Торговец наркотиками! Педераст и торговец наркотиками! Не забудем про шлюху – разносчицу заразы. Только в этом говёном мире можно сказать, что эти люди невинны, и сказать это не смеясь.

Теперь я могу сказать, я знаю... то есть я уверен, что принял верное решение. Однако не проходит и дня, чтобы я не пожалел, что не поступил иначе.

Мы жалкие марионетки. Мы пляшем на крохотной сцене. Веселимся, танцуем и трахаемся, не ведая что мы ничто. Мы не то что было задумано.

Аттриция — это когда ты сожалеешь о своих грехах не потому, что боишься Бога, а потому что у тебя у виска пистолет.

— Да уж, мечта домовладельца — парализованный жилец без языка…
— …К тому же исправно платящий за жилье.

Мы видим смертные грехи на каждом углу, в каждом доме. И терпим их потому, что это общепринято, это обычно.

Его сердце размером, наверное, с окорок. Если это не инфаркт, то я удивлюсь.

Всё, что мы о нём знаем — он умён, образован и совершенно безумен.

— Ты у нас мастер работать языком.
— Да? Моя жена поделилась?

Называть его сумасшедшим — значит недооценивать его.

Он сидит в своем дерьме. Был бы живой, давно встал бы.

Подожди. Вот только выну у тебя из глаз остатки сна.

Мы на передовой, здесь делами не меняются.

Но он лежит лицом в спагетти минут уже 45.

А у покойного была большая страховка.

Звоните в книгу Гинеса, тут рекорд.

Дело ясное, остается писанина.

— Как он в дверь-то проходил?

— Освещение соответствует.

— Вы думаете, его отравили?

— Он явно был домоседом.